Мир во время борьбы. В поезде

22 февраля 2026

Текст был отредактирован и сокращен в целях соблюдения российского законодательства.

Как живет город, вроде бы победивший зимнюю атаку мазута в конце печально известного «мертвого сезона»? Кажется, только недавно, в мае, «Новая газета» писала о том, что Анапа столкнулась с беспрецедентным кризисом на фоне отмен имеющихся бронирований и нежелания туристов оформлять новые, глядя на негативные новости в ленте.

Я съездил в многострадальный южный город в конце курортного сезона, и вот что я хочу рассказать.

Поезд. Туда

Я как-то попытался поудобнее устроиться на верхней полке купе и замер в пересвете желтенькой лампы наверху. Очень давно не ездил на поездах РЖД и был приятно удивлен наличием разъемов USB на верхней полке. Я, правда, все-таки из того поколения, которое хочет не только заряжать телефон, но и пользоваться благами метавселенной, в которой мы все сегодня живем, поэтому весь путь я отчаянно пытался ловить отголоски мобильной связи, борясь то с необъятными просторами русских лесов, то с отключениями из-за атак украинских БПЛА. Но и в том, и в другом случае, связи особо не было.
В коридоре из приоткрытых форточек нас обдувал приятный летний ветерок. Первая ночь прошла довольно гладко, и под утро мы оказались в Казахстане.

Наш поезд шел проездом через бывшую союзную республику. Ощущения смешанные. Пока у половины поезда телефоны уходили в роуминг, по вагонам стремительно разлетался сладковатый запах демократии. Хотя для кого как: люди, рожденные в СССР, по причинам, сейчас кажущимся чем-то из другой вселенной, начали говорить про то, что раньше все мы жили в одной стране, и именно РСФСР все дала неблагодарному Казахстану.
В окне виднелся немного потрепанный, будто в стиле ранних десятых, вокзал, почему-то отзывающийся у меня ассоциациями то ли со Швецией, то ли с Genshin Impact; серо-желтый поезд, на вид намного современнее нашего, хорошо уложенная (и видно, что ее время от времени подделывают) плитка. Словом, все как у людей.
Наш вагон отогнали в специальное место, его осмотрели казахские пограничники с собаками и, судя по словам проводников, в первых вагонах у кого-то проверяли документы. По поезду разлился недовольный гундеж, а мне снова вспомнилась злосчастная красная тюрьма народов. Ведь в тюрьме, как известно, все равны. А в воздухе повис вопрос: а почему граждане вроде бы в прошлом первой среди равных страны в Союзе подвергаются таким унижениям при переходе через границу своего стратегического партнера?

Может, случилось чего?

А Казахстан красив. Обнять бы все эти поля и водоемы двумя большими руками и раствориться в их беспорядочном мерцании за окном. Скрыться ночным видением в брутальной серой многоэтажке или распахнуть большие окна будто бы сталинского милого двухэтажного домика, почему-то напоминающего дореволюционную архитектуру, позвав соседей пить чай с ягодным пирогом.
Над соседом шли большие, но разделенные, словно кусочки сахарной ваты, облака. Своей серьезностью и постоянством они навевают самые положительные эмоции. В России же, как и подобает, облака перистые или отрывистые, хаотичные.
Интересно работает мозг: он все время пытается найти причинно-следственные связи там, где их быть и не должно. Но врать же я дорогому читателю не буду, форма облаков, по крайней мере для меня в тот самый момент, видимо, действительно зависела от обстоятельств, в которых находился народ, их созерцающий.

На постели лежит «Земля обетованная» Ремарка. Кто и для кого, правда, непонятно… Пока работаем в обе стороны. Интересно, они так же не понимают, зачем к ним едут?
Хотя, нет, наверное. У них столбики красивее. Какие-то они металлические все, ухоженные, чистые…

Вспомнилось:

«Спокойно ль вам, товарищи мои?
Легко ли вам? И всё ли вы забыли?
Теперь вам братья — корни, муравьи,
Травинки, вздохи, столбики из пыли».

(Николай Заблоцкий)

Возвращаемся на родную сердцу Родину и попадаем в оглушительно печальный город. Челябинск. После уже успевшей изрядно надоесть поездки на поезде город с большой остановкой в пути казался отдушиной. Но я вышел на платформу, и у меня просто сдали нервы. Не знаю, от дороги или от самого города, скорее сочетание обоих факторов. Но мысль в голове одна: «Зачем здесь живут люди?» Такое чувство, что вышел не из поезда, а из спасительной шлюпки вступил на палубу Титаника, которому, конечно, уже не помочь. Смертельная русская тоска сожрала здесь все.
Запрыгиваю в поезд и ложусь на свою больничную кушетку. Никогда больше, как говорится.

Смеркалось. В мыслях мерцают и гаснут судьбы немецких эмигрантов и ужасы дороги к спокойствию из прочитанной ранее «Ночи в Лиссабоне». Поезд в один конец в спасительную Швейцарию. Наша участь — вроде бы противоположность. Из инертной Сибири прямиком в горящий южный ад.
Женщина на другом конце купе заваривает лапшу быстрого приготовления в пластиковой желтой чашечке, неуклюже налив воду из страшного вида непрерывного кипятильника. Поезд шатает, а железный резервуар с водой открыт так, что повалишься и… Поэтому все, кто наливает в нем воду танцуют странный, неизвестный науке танец, вытянув руку навстречу живительной влаге, но при этом стараясь особо не приближаться в условиях стиснутого коридора напротив комнаты проводников.
На второй день в поезде возникают страшные ассоциации с началом «Мы живые» нашей бывшей соотечественницы, с той лишь разницей, что вместо золотых украшений братья по несчастью прячут друг от друга дорогие ноутбуки и документы. Но ситуация стала даже чуть хуже: теперь страх лишиться собственной шкуры охватывает всех, а не только счастливых представителей знатных родов: спасибо мнимому великому уравнителю, хотя не очень понятно, каким образом за тридцать с лишним лет с распада СССР он успел взяться. Уму непостижимо, как маленькая лавка маленького человека успела пролезть в такое же маленькое окошко между палачом-маркетплейсом <…>. И заработать при этом какие-то деньги, которых хватило, чтобы было что накрывать полотенцем и о чем переживать, жадно закуривая на очередной остановке.
Но не питаю иллюзий, песня о злополучном яблочке в нашем вагоне прозвучит за время дороги еще несколько раз.
Куда ж ты котишься?

Еще один чекпоинт — проезжаем Урал. Уже очень хочется спать, но за окном появляется невероятной красоты вид на Златоуст и окрестности. Глазу мальчика из постсоветского серого города победившего брутализма вид зеленых гор приносит какое-то особое чувство. Буддийские мотивы в голове.
Мы в середине России. На хрупком мостике между навсегда погибшей (потому что никакой другой никогда не была и быть не может), разогнанной и загнанной в угол морозом Сибирью и горящим полем боя бедных деревянных домов и вражеских ракет. Здесь меняется то, что обычно называют менталитетом.
Урал — выключатель, поезд затих и успокоился. Посмотрев на место, где действительно идет жизнь, как в песнях известной норвежской певицы, со странным щекотливым ощущением ложимся спать. На миг попасть в странную сказку и никогда больше не вернуться.
Здесь есть тишина.

И зачем только обычные люди убегают в другие страны, когда можно сбежать сюда? В этих бесконечных тропинках средь лесных массивов и на мягких травянистых склонах гор тебя ведь все равно никто не найдет — все равно, что искать иголку в стоге сена.

Решаюсь дождаться-таки станции в Златоусте, хотя и очень хочется спать. Глупо смотрю на циферблат часов и почти физически чувствую, как от долгого пути начинает разжижаться мозг.
Поезд начинает замедляться, и мы выходим. Тьма-тьмущая, видны лишь небольшие красные точки чьих-то сигарет, да фонарь на некотором отдалении. Повсюду висят какие-то провода, и, сказать честно, город издалека выглядит гораздо лучше, чем станция, встречающая по приезде. А вот запах воздуха и его температура изменились по сравнению с родной Сибирью: стало теплее и легче дышать.
Поезд отъезжает и виднеется желтоватый выцветший вокзал, чем-то напоминающий булочную с большими красными буквами.
«Спокойной ночи, ночь».

Утро. За окном какой-то водоем. В отсутствие других занятий выхожу в коридор посмотреть в окно и подслушиваю разговор вдовы участника [специальной военной операции], лет тридцати, говорящей в резкой и высокомерной манере, и молодого парня, отличающегося некоторым косноязычием, знакомые которого сейчас на фронте.

— У меня у подружки сейчас муж воюет. Ну и ей пришло, короче, что он пропал без вести. Ну а я все понимаю, у меня же у самой так было.
— И че ты ей сказала?
— Ну, типо, я же психолог по образованию, ха-ха, ну я и сказала ей, что может еще он найдется, хотя все понятно, конечно. А она верит… А я своего отправила уже, вот, выплату получила, а теперь второй раз замуж выйду.

Оба смеются.
Чуть позже, когда я сижу на небольшом остром подоконнике, ко мне подходит маленький мальчик, лет восьми, и начинает рассказывать, что они с семьей живут под Ростовом, что папа у них военный, а мама домохозяйка, хотя он и не знал этого слова, но я ему подсказал; что к ним в Ростов приходили мятежники, и он очень испугался.
Всё об одном.

Утро следующего дня. За окном Родина-мать зовет. Волгоград.
Заспанный проводник открывает нам двери поезда, и мы оказываемся на пороге города-героя. Еще на подъезде было понятно, что мы наконец-то оказались в месте очень даже современном, сравнимым с нашим: появились рекламные щиты «Вкусно – и точка», повсюду показывались красивые, похожие на наши, мосты и дороги, на улице гуляли много людей.
Меж тем Волгоград, конечно, встретил нас СМС об угрозе атаки БПЛА. Стало страшновато. Такие еще долго будут преследовать нас на протяжении пути. А еще в этот момент мы сполна ощутили на себе нюанс в стиле жизни южных регионов: отключился мобильный интернет. Связь есть, вроде и пять палочек, но ничего не загружается.
В городе-герое соответствующие товары на станции: брелки, магнитики, ножи и кружки — и все с уже упомянутой скульптурой и либо с надписью Волгоград, либо, да простит меня читатель, Сталинград. По ощущениям большинство людей берут атрибутику именно с последним вариантом надписи.
Еще на станции продавались вкусные лепешки, «Лабубу» и другие цветастые игрушки.

Через пару часов оказываемся на другой южной станции, но слово южная становится ключевым. Играет какая-то задорная музыка, из земли торчат причудливого вида деревья, вокруг продают горячую кукурузу и рыбу. Захожу в местный магазинчик у станции, а оттуда нулевые как будто никуда не уходили, по крайней мере все стенды, таблички и рекламные материалы, выцветшие под натиском лучей времени, по ощущениям именно оттуда. Но терминал для карточек на месте.
Уезжаем дальше в прекрасное далеко. И вдруг за окном начинают мелькать ветряки. Сначала один, потом еще, а потом целая поляна, усеянная железными гигантами. Могущество-то какое!
Страна контрастов.

Позволю себе далее вставить целиком две свои путевые заметки.

Очередная остановка. Выхожу на одной из станций, уже в южной части России. Сначала пускают поезд, ехавший из Москвы, затем наш, сибирский.
Удивительное рядом. Стою на платформе в характерной футболке с надписью «Новосибирская область» и наблюдаю.
Совсем рядом, под поездами пролезают бабушки, дедушки и более молодые представители современного российского купечества, в обнимку с многочисленными соленьями, огурцами, помидорами, сливами…
Немного в отдалении три сотрудника в оранжевых жилетах с какой-то забавной аббревиатурой играют сценку из «Кому на Руси жить хорошо». Ближний уверенно объясняет секреты бытия среднему, примахивает ручкой (для убедительности), а дальний только поглядывает на них, выпучив глаза, кивая и рьяно изыскивая у себя в <…> ноздре заветные русские недра. Видимо, таковых оказалось настолько много, что понадобилось совершать аж вращательные движения кистью — аки бур.
Их напарник в зеленом, с рацией наперевес, решил, что перрон — это такой стилизованный подиум. Расхаживает туда-сюда, виляя бедрами и руками и важно говоря что-то в устройство связи.
Еще один вежливый гражданин в жилете смотрит на всю эту картину и нахмурился: сосредоточен: записывает и конспектирует в свой нагрудный блокнотик.
Поезд тем временем заливается хохотом.

Левее на платформе расположилась дама в… полупрозрачной комбинации? Ни в сказке сказать, ни пером описать, это надо видеть. Московские порядки: нечего, мол, стесняться, тут все свои, а сибирской челяди невдомек. В двухэтажном поезде едут, поэтому такая вариация белого пальто им, видимо, доступна: сверху печет.
Стоит мощное облако никотина и иных продуктов горения табака, чуть правее продают квас, льющийся рекой у кого-то по благородному, покрытому клетчатой рубашкой запястью, и будто в замедленной съемке сначала выпучиваются глаза, а затем открывается рот, будто превращающийся на доли секунды в подобие синусоиды.
Компания молодых девушек, примерно лет двадцати, примерно в количестве десяти штук, поет: «AMERIСAN BOY, AMERIСAN JOY!»

Здесь горит жизнь.

———

В мигом пролетающих обломках давно ушедших из жизни населенных пунктов, среди ужасающей бедности местных домиков и картинного вида деревянных избушек, замечаю русского мужика. Мужик не прост: он вальяжно продвигается по местному подобию улочки, в одной руке держа странного вида прозрачную бутылочку, наполненную чем-то явно нелицензированным, но с большим содержанием спирта, около полутора литров объемом. Такие обычно дают в известного вида пивных магазинах.
Мужик изрядно пошатывается, но не падает.
Прильнул к дереву, по-видимому, устал. Смотрю на забор возле этого дерева, а через него прорастает огромное сливовое дерево. И перед тем, как мой городской высокомерный мозг успевает что-то заподозрить, мужик лихо хватает сливу с ветки и закусывает. Славный город — Ростков.
В голове только одно слово: «Обалдеть». Но мужик скрывается из виду, и пока я не успеваю опомниться, взору моему открывается другая картина.
Пустынный пейзаж, чем-то похожий на дикий запад, но с некоторым добавлением асфальтной крошки. Не хватает только перекати-поля. Зато есть другой атрибут великого города: синяя деревянная постройка с надписью: «Клевое место», явно сделанная при помощи знаменитого шрифта WordArt.
И как тут не захотеть остаться?

———

Ростов поражает уже надоевшими контрастами. Окрестности города покрыты леденящей душу, почти плесневелой, порами расползающейся повсюду бедностью, от которой совсем некуда бежать. И много, много маленьких кладбищ. И много, много флагов и эмблем.
<…>

Бежим от грустного на большой светящийся вокзал, параллельно проверяя новости в телефоне и потому стоя под какой-то крышей.
«Ростов-главный». Мученик.

18+